ковчег

Ковчег

То ли туман за окном, то ли снова снег…
Слышу, как волны покачивают ковчег,
твой далеко впереди, ну а мой отстал.
Верст между нами, быть может, побольше ста.
Как ты там? Жив ли? Прошу тебя, дай мне знать.
Слишком волнуется моря стальная гладь.
Как прояснятся воды небесной реки,
голубя (помнишь, его я кормила с руки?)
выпусти в небо, в бездонную ясную синь.
Смуту из сердца гони и сомненья отринь,
верь, что однажды услышу сквозь толщу стекла
легкий и радостный шелест его крыла.

Автор — Екатерина Куриченкова

текст

* * *

Заплутала меж книжных страниц, полустершихся строчек,
потерялась (возвратная форма) — себя потеряла
(безвозвратно, пожалуй). Считаю количество точек,
многоточий, тире, запятых… — хоть порядком устала.
Ну а текст не кончается. Льется строка за строкою,
в никуда утекает как воздух прозрачное время.
Сквозь него я бреду (слишком узкой, возможно, тропою),
то и дело ладони холодным дыханием грея.

Я почти убедилась, что жизнь — безвозвратная форма,
и смирилась. И, знаете, стало теплее на сердце.
Может, счастье — в умении слиться с прозрачностью фона,
стать не больше, чем точка, тире, запятая в струящемся тексте?

Автор — Екатерина Куриченкова

про уток

* * *

Утки летят над полями!
Утки поют соловьями,
поют про любовь,
про свободу,
про чистые воздух и воду…
А что? Если утка — птица,
к тому ж не пингвин и не страус, (а также не киви, не земляной попугай и т. п.)
то вправе к небу стремиться
(здесь рифма с трудом подобрАлась),
парить над полями не хуже орла!
(и вновь еле рифму я подобрала).

Автор — Екатерина Куриченкова

серое

* * *

Ну а что в перспективе? Плывет за окном электрички
серый мир, ограниченный рамой, а прочего — нет.
До сих пор ты жила как придется, по старой привычке,
и в надежде исправить хоть что-то — купила билет:
ну а вдруг? Все равно не терять… В полутемной прихожей
улыбалась неловко, неловко снимала пальто,
понимая, что он в твоей жизни — случайный прохожий,
и что это взаимно. Все слишком не так и не то.
Ну а «то» — это что же? Да пес разберет. Непонятно.
Жизнь сквозь пальцы течет… Так скорее, скорее за ней —
удержать!.. Но в погоне, как солнца подвижные пятна,
ускользает из рук всякий смысл. И внутри все темней.
…Ты сидишь у окна, ну а мимо него проплывают
неуклюжие серые зданья. Все краски слились
в беспросветную гамму. Иллюзии медленно тают,
словно снег по весне, словно воск от тепла, словно жизнь.

Автор — Екатерина Куриченкова

колыбельная

Колыбельная

прихожу к тебе, прикасаюсь к двери, вспоминаю, что где-то забыл ключи,
остается только считать ступени, беспокойно слушать, как дом молчит.
он такой огромный, как чудо-юдо, но, конечно, маленький с высоты.
у него в утробе разгар июля: переменный ветер, тепло и ты.
у тебя в квартире часы на полке, темнота в углах и спокойный сон,
я сижу снаружи и представляю, как тебя унес золотой песок,
как большие рыбы с глазами моря говорят с тобой о великом дне,
как твое дыханье, теченью вторя, чуть колышет отблески в тишине.
ты лежишь внутри, в эпицентре мира, дальше всех на несколько тысяч лье,
у тебя цвета и душа глубинней, у меня — подъезд и ветра сильней.
безгранично тихо, зима в миноре, неземных низов достигает снег,
проникая в сон, он стремится к морю, поглощая звук, размывая след.
это самый дальний на свете полюс, это дом на самом краю земли,
у меня в глазах твой зеленый голос, и к тебе спускаются корабли.

Автор — Татьяна Семенова

чертово колесо

Чертово колесо

[предчувствие]

какая по счету миля неделя город
зеваешь и куришь считаешь ворон столбы
один
восемь девять
семнадцать
сорок
как вдруг
на сорок втором
становится страшно

[колыбельная]

— смотри, внученька, кружева падают, падают,
на притихших дорожках снег хрустит…
вот закроешь глаза — и услышишь пение ангелов…
спи, милая.
крепко спи.

[катастрофа]

каменеешь
будто
тысячу лет спустя
проснулся в ромашковом поле
переполненном
безнадежным ветром
один на один
с мыслью
да ведь это—

[perpetuum]

когда кто-то за небом катает хрустальный шар —
начинается снег.
и покуда он катится-кружится-падает-падает,
снеговик продолжает стоять, думая об огне
в этом доме с трубой, камином, резными ставнями…
что с ним будет, когда разобьется стеклянный шар,
или кончатся блестки на дне, или дети
уйдут спать?
здесь об этом не принято вслух.
главное —
чтобы продолжалось падение.

[perpetuum]

оно продолжает вращение
тихо скрипя
бумагой потертых открыток и старых фото
передает круги по на наследству
покуда кто-то
догадывается про детей

[чертово колесо]

и тогда
живыми останутся дети
чтобы встать в полный рост из руин
и идти на свет
чтобы кожей почуять восторг
ужас
ветер
что толкается в спину
стремясь
к колесу
как и все

и тогда
на самом краю мира
дети будут смотреть
прикрывая глаза рукой
на горящий символ веселья
силы и неба
безграничия жизни
на этот последний холм
чертова колеса
ставший могильным

Автор — Татьяна Семенова

гроза

Гроза

Ты кошмарный ребенок, не допив свой чай, убегал из дома, залезал на самое огромное дерево это города. Забирался на самый верх, закрывал глаза и думал, что ты великан с крыльями, почти птица, и что если б не провода над дорогами, получилось бы улететь насовсем. Не может не получиться.

Этой ночью была гроза, а мне снилась авиакатастрофа, огромное поле высокой травы и маленький дирижабль, потом огромный белый простор, глубокий и вязкий, самолет в небе спокойно плавал, парил, петлял, вырезал фигуры высшего пилотажа. Утром ветер вломился в окно и принес самолетик, тот самый, над полем, измятый, безнадежно бумажный.

Я не вписываюсь в твой контекст, как ни крутись и крыльями ни маши. Тебя с каждым словом уносит все дальше, по ту сторону моих смыслов, на красный тон светофора, ничью, по другую сторону потока машин. А я над полем тебя ищу, как уставшая птица заигрываю с высотой, упрашиваю к тебе слетать, задыхаюсь, ветер несет все дальше мои слова, между нами такие дали, что мое «постой» разорвет не пространство между нами, а мою гортань. Вглядываюсь туда, в твою запредельную даль, но в высокой траве попробуй тебя различи, с такой неземной высоты ничего не могу разобрать, а ты где-то там лежишь, смотришь в небо на маленький самолет, улыбаешься и молчишь. Я почти ощущаю твои глаза, кажется, что вот она — ты. Смотри, знаки тебе показываю, почти к тебе прикасаясь, почти что близкий… Ты лежишь в траве и протягиваешь руки, теперь ты видишь меня до смешного низким, просто весь помещаюсь у тебя в горсти,  а твои руки больше неба могут схватить, чем мои пируэты.  Лежишь, щурясь на тучу, вдыхаешь с солнцем сквозящее лето. Я извиваюсь, лавирую, с упрямым ветром спорю, увертываюсь и хитрю, но все равно теряю контроль, завязываюсь в петлю, и все же не вписываюсь в твое лицо и темп речи, текущие волосы, твое проницательное междустрочье. Закрываешь глаза, и с каждым отдельным дыханием, с каждой секундой невстречи, слышишь небо все больше и громче. А я понимаю, что здесь скоро будет гроза, течение ветра стало глубже, коварнее и сильнее. В моем лобовом стекле от молний стало так много света, что я задыхаюсь, меня разражает гром, я качусь по земле кубарем, гремящим костром, неминуемо догораю. Я все-таки долетел, ты согрета моим теплом, моим искореженным телом, мой влюбленный дым и огонь тебя укрывают…

У меня в голове бабочки и порывы ветра, я теряюсь в твоей высоте, запрокинув голову, за тобой наблюдаю: как летишь, расплескав свой свет, вырисовываешь пируэты — и не видишь меня, и не слышишь, как густая трава прорастает у меня под ногами.

Автор — Татьяна Семенова

полковнику никто не пишет

Полковнику никто не пишет

Уже несколько дюжин лет не меняется ветер  —
это стороны света сошлись в одну жалкую точку.
Под матрасом не несколько песо, а память о смерти.
Мне, наверное, больше не стоит ходить на почту.

Уже несколько дюжин лет в нас стреляет октябрь.
Мы сегодня на ужин доели остатки надежды
и смотрели, как листья к холодной земле тянет,
и как темную комнату тени дождя режут.

Эти несколько дюжин лет превратились в столетья
с тишиной в голове.. тишиной и отсутствием лишних.
Уже несколько сотен лет не меняется ветер.
Доживаем последний октябрь. Никто не пишет

Автор — Татьяна Семенова

король

Король

мой мудрый король, надвигается катастрофа.
об этом уже судачат в трактирах и на балконах.
ветер идет в крещендо, даже бесстрастный воздух
вдруг заметался в прощании с любимой эпохой
каминов, тупых углов, зонтов и смешливой тайны.
мой король, конец золотой эпохи,
следуя логике чувств, выпадает
из ножен на осень.

мой бедный король, предчувствие переворота
уже обладает признаками необратимого
распада. глаза твоих верных придворных
пожелтели, шаги измельчали, картина
с твоим портретом стала гротескно контрастной
пощечиной крепким стенам, готовым упасть от страха
и осени в навсегда.

мой храбрый король, кошки со злыми когтями
уснули на медной душе. только в ржавых клетках
львы соскребают с пола остатки веры
в завтра и счастье, виляя хвостами.
мы же с тобой, по сути, бессмертны
и, как четырехлистный клевер,
бесстыдно удачливы,
посему — не будем прощаться.

мой нищий король, если удастся,
мы упраздним категорию времени —
как водится, на самых последних
минутах и слоновых камнях погибшего царства.
в конце концов, история побежденных
окажется легендарной,
воспетой вне следствий и граней пространства
страха.

Автор — Татьяна Семенова

море

Море

За одеялом листья смешались с землей и грязью, а тучи меняют сущность и выпадает снег, и чай дополняют камни и мысли о монохромном, и завтра не понедельник, и дело опять к зиме — а значит, длиннее темень, и сны все теплей и глубже, и если искать себя, то, конечно, на самом дне.

За одеялом птицы летят, пробираясь к югу, буднично гремит троллейбус, привязанный к проводам, и нагло мерцают окна, а сверху большие звезды легко и спокойно светят растерянным городам — и окна смущено гаснут. Здесь, лежа в вечернем шуме, представь, как, швыряя тени, проносятся поезда.

За одеялом пусто, лишь смутно шумят деревья, как будто напоминают: ну вот и настал предел, ну вот и настало море, закроешь глаза — увидишь, что море укрыло небо, что море везде, везде, не вырваться, не проснуться, теперь остается только смотреть на чудные блики, дышать в ледяной воде.

За одеялом осень прикинулась межсезоньем и ветер пронзительно темный старается влезть под шарф и глубже — почти под сердце, и глубже — в тот самый нутрь, где быстро летят вокзалы и все замедляет шаг — и будто бы замирает: на площади, как в пустыне, так тихо и так безлюдно, что сердце стучит в ушах.

Автор — Татьяна Семенова