Воплощение

Воплощение

Каждый раз, когда она куда-то выходила, был похож на   открытие мира, на подготовленное созерцание. Это было самым упоительным занятием — видеть и вглядываться в лица  людей, их глаза.  Каждый человек для нее — рассказ, остановка.Понаблюдав  за  любым неторопящимся никуда человеком,  можно услышать всего его, увидеть и прочитать, домыслить  его мир, достроить, дорисовывать его образ.Наблюдение больше, чем знакомство. Поглядывая сначала случайно брошенным взглядом, вскользь, время от времени,  в  одно и то же окно соседнего дома,    а потом, постепенно, уже привычным отрывком взгляда, но уже с  зависимой заинтересованностью, выбрав объект,  мы невольно  проживаем свою и эту подсмотренную  жизнь одновременно.

В ранние часы пробуждения, когда так не хочется шевелиться и даже допускать мысль о движении  в предстоящий день, как тепло увидеть зарождение жизни  в уже родном окне с  его теплым светом, как будто почувствовать запах молотого  кофе или крепкого чая, горячего тоста там, за  другим окном жизни…

Сколько в мире завязывается виртуальных  связей и романов таким образом. Сколько людей  впадают в магию жизни другого человека именно так, вынашивая в себе образ, допридумывая влюбляются, а потом постепенно   ищут способы сближения  с  давно знакомым  человеком.Стекла, разделяющие нас, постепенно  превращаются в зеркала наших собственных привычек и сформированных манер поведения. Вы смотрите многосерийный фильм   жизни другого человека, невольно, неосознанно, но почти  сразу начинаете думать о том, как выглядите сами, когда никто,   или наоборот кто-то,  смотрит на вас, наблюдает вашу жизнь. Мы все живем полупрозрачно.   Фотографы-созерцатели мира подлавливают   мгновения уединения,   и  только такие произведения  становятся самыми ценными, непостановочными. В этом магия  театра и кино. Мы отключаемся от своей жизни, на время, переключая  внимание с себя,  запускаемся  в пространство иной пьесы или сюжета, заглядываем за занавески других отношений, но по окончании сразу думаем о  постановке своей жизни.

Как она любила наблюдать весной за моющими окна людьми, какая свежесть и наполнение ею,  запах  нового и чистого сквозит  в каждом    движении.  Сколько в этом занятии жизнеутверждающего. Широкими движениями рук  человек стирает с зеркальной поверхности своей картины жизни пыль  уходящего сезона.

Ей почему-то  запомнился один далекий уже теперь вечер в кафе на Покровке в День  Святого Валентина. Назначив там встречу с сестрой,   она томилась в сладостном упоении своего любимого занятия уже второй час, она наблюдала. Столик ее стоял у самого окна, а она  на этот раз предпочла сесть лицом к залу, к входу, уединяться  и прятать свои глаза в тот вечер ей не хотелось.   Она невольно стала встречать всех входящих.Освободившись от дневных дел, в расчете на приятную встречу, она ждала спасительного общения  с сестрой,  потому что знала, что в этот романтический вечер торопиться ей некуда, и некому было подарить ей  хоть что-то напоминающее  о  любви.  И сегодня она наблюдала за счастьем других.Хрустящая мелодия торопящихся  всюду  шагов наполняла пятничные улицы.Сравнительно новый для нашей страны праздник влюбленных душ завершал  серые неприметные будни. Этот день любви так органично вписался  в нашу долгую зимнюю жизнь, уютно  расположившись в календаре между новогодними и мартовскими днями. Он как-то сразу перерос во что-то теплое и всепоглощающее.Как-то по-особенному выглядели все, и совсем иначе, чем в привычно отмечаемый мартовский день. Наверно потому, что этот заимствованный обычай, скорее не праздник, был лишен в основе своей политизированности и общественной навязанности обязательно сделать счастливыми и необделенными мужским вниманием сразу всех  женщин: сотрудниц, соратниц, сослуживец, как совсем еще недавно говорили, жен, подруг. А этот день   подчеркивал, приподнимал на особый пьедестал  именно интимность любви и внимания  друг к другу, парность чувств, со всей их взаимностью  проникновения.

В этот день все старались найти и сделать что-то особенное. Те же, у кого еще что-то только намечалось, зарождалось, невольно пытались углубить это новое в себе, отыскать возможность  напомнить о своем существовании для избранника или избранницы сердца.Этот день был шанс для всех новичков  и завсегдатаев страны счастья.

Обездоленными в этот день чувствовали себя все остальные,  кого эта часть жизни еще не нашла. Их походка, уткнувшийся в никуда взгляд — сразу резко вырезали их из теплого пирога  счастья,  не было в их жизни начинки, смысла, ничего согревающего в принципе, а в этот день таких  промораживало до костей…

Счастье блистало особой красотой, выделялось, играло, а  его отсутствие  кургузо и скукоженно маялось по углам, стараясь не обращать на себя внимания, и не допуская малейшего прикосновения к и без того оголенным проводам одиночества.Такой в тот вечер была и она.

Чем старше она становилась, тем больше ловила себя на том, что стала созерцателем, наблюдателем. Куда-то сама собой отступила та молодая торопливость в  мыслях, и чувствах, суета  желаний, впечатлений. Мозг начал отшелушивать все пустое и напускное, каждый раз, точно  подсказывая ей, что это не для него, этого не надо, пустое.

Она постепенно  стала избирательнее думать и делать выводы, как будто подключился какой-то особый режим самосбережения, не жадной экономии. Ее манила глубина включения ее сознания во все, это приносило такие открытия…Всплывали в совершенно новом свете и значении давно и часто ранее  слышанные  фразы,  установки, понятия, те, которые в беге  жизни просто было привычно воспринимать как давно устоявшиеся формы и формулы, и потому не созданные для дополнительного перемалывания и осмысления.

Не дождавшись сестры, выйдя из кафе, она шла так спокойно и медленно,   величаво,    так по-королевски строго, что ни ей самой,  и никому вокруг не могло прийти в голову,  что внутри ее  полный хаос, и она опять,  как всегда,  хотела успеть сделать    генеральную уборку, именно сегодня и всю от начала до конца, разложив по полочкам всю себя: протерев пыль с желаний, поменяв местами забредшие не туда мысли, упорядочить события и эмоции, расставив их в хронологическом порядке поступления в архив памяти.

Она всегда завидовала библиотекарям. Люди, которые изо дня в день имеют возможность  создавать, поддерживать и видеть идеальный порядок, с буквенными указателями, как маячками, чтобы поиски нужного были успешными. Все архивировано,  всему есть свое строго отведенное место. Как у библиофилов, книги которых стеллажами занимают все свободное пространство жизни, и чтобы достать некоторые надо неторопливо залезть на лесенку, засесть там и зачитаться, потеряв счет времени.

Она всегда хотела иметь такую лесенку, чтобы по ней спуститься в самые потаенные  и забытые комнаты прошлого, где еще в детских книжках с их сказочным наполнением, она рисовала свое будущее, а  потом подняться  по ней до него, своего заархивированного  будущего, вспомнить все, и  уверенными шагами осчастливленного найденным человека, зайти в просторный зал бытия.Лесенки у нее, пока, не было,    и от того царствующего  беспорядка и томления в голове все ее тело,   все  ее существо уставало раньше,  прежде,  чем  она бралась  за уборку.Она себя ругала, ругала всегда и почти безостановочно,  и почти   за все, она привыкла, что плоха, никчемна, пуста и одинока, она просто устала о себя…Она не была в депрессии,  она не была ни в чем: ни в счастье, ни в горе, ни в отчаянии, вне всего, что вызывает в человеке жизнь, живые эмоции, заставляет плакать, хохотать, рвать, бежать, комкать, совершать поступки.  Иногда ей казалось, что программа жизни завершена, а жизнь идет, но замысел Создателя она еще не поняла, не уловила дыхание задуманного Им для нее.

Она была в ожидании, она была в режиме ожидания, как все, что    в доме, из которого на время уходят: все ждет своего включения, своего подключения. Слабый огонек жизни, и всегда красный, кричит об этом, сигналит о том,  что пора! Полудрема -полужизнь  слегка подпитывается  коротким вниманием обитателей, и потом опять ждет, ждет, ждет…

Ей все время казалось, что вот-вот  кто-то придет, подключит, заставит работать все микросхемы ее  организма, как запускают жизнь в роботах,   и что ее новое воплощение, будет более успешным, жизнеспособным и достойным таких строгих стандартов жизни, которая  не давалась  ей  ранее… Да, это так и было…Она, пережив реинкарнацию при жизни, пропустив себя через мясорубку, выложив себя на плаху самосуда, она себя действительно чувствовала воплощением чего-то совершенно иного, совершенно другого существа, на новом витке спирали жизни,  в новой вехе и новом веке  ее души…Она стала воплощением себя самой, потому что, наконец, дожила до себя настоящей…

Главное, что она вынесла из прошлой жизни — торопиться некуда… ну просто некуда…и почему эта гениальная мысль приходит в наше сознание так поздно? Т.е.  вовремя,  при жизни, но с опозданием лет на десять-пятнадцать, минимум, все разрушив и опустошив на своем пути…Почему ценой торопливости становится расплата полной остановкой?Когда напалмом выжигает все нутро от горечи потери и обиды на себя, все замирает и останавливается, дыхание, мозг, душа впадает в спячку, и как перед броском во время охоты, как в засаде, просиживаешь часами, днями, месяцами, годами…ждешь момент, мгновения, своего нового часа-шанса на запуск новой жизни…Но ничего не приходило,  не запускалось,  режим энергосбережения  был подключен какой-то совершенной программой, кода к которой нет…

Тогда  она шла за жизнью и эмоциями  в люди, читала их лица,  все больше вглядывалась  в зелень листвы, совершенство снежинок, безмятежность неба. В такие  моменты начинаешь слушать тишину и  находишь ее совершенной, тогда наступает эпоха мира, покоя, нирваны души, когда ничего не ускользает от восприятия, когда каждое слово – тонна, каждый день-праздник, каждый закат-прощание, каждый человек-вселенная, каждый день-воплощение.

Ирина Химина

Ген счастья

Ген счастья

Самые успешные люди — действительно  счастливые и легкие  изнутри обитатели земли, обогащенные этим даром жизни. Я не совсем согласна с тем, что счастливым можно стать. Со счастьем надо родиться. Оно  должно закладываться в момент зарождения первых наших клеток жизни и расти вместе с нами. Есть люди с каким-то особым даром жизни,  с особым вкусом к ней,  с врожденным потенциалом счастья. У них совсем иные программы жизни, их ведет  сама судьба. Это —  счастливчики.  И   пришли  они в этот мир сразу легкой поступью гарантированного бытия, и живут просто, невесомо как-то, как будто ни о чем не задумываясь. Создатель любуется своим творением, балует их еще больше, подталкивает,  и как все светлое  в своей практике — любит еще больше.

Те, кому не заложили сразу это сусальное покрытие, еще в теплое материнское ложе, пытаются себя сделать счастливыми, кто успешно, кто менее, но это уже борьба за  привнесенное счастье. Для этого надо, чтобы были  посланы  отдельные силы — такие специальные, созданные только для них и для этой жизни люди, единственным предназначением которых и является  обогащение счастьем других. Когда они воссоединяются — они  называют друг друга ангелами, они  точно знают, что пришли они к нам не просто так, а заслуженно, и справедливость есть. Именно эти люди становятся верующими, они поверили и верят, боятся и стерегут свое счастье с особым трепетом.  Они ценят и признательны,   верят в судьбу.  Создатель принимает их веру, берет под покровительство. Это благодарные.

Остальные – мытари. Это тоже особая программа. Верят они во все, как и благодарные, но только сами себе доказывают,  что они и есть сила. Пробиваются,  хватаются, ухватывают,  трудно ищут успеха, суетятся.  От этого у них рано облетают крылышки, полет становится не таким высоким, хотя успехи очевидны. Но нет у них той закладки, той природной силы, которая бы так держала их.

Заметьте,  счастливые  никуда не спешат и ни за что особо не борятся —    все приходит им   само,  всегда полно и легко, потому что они просто живут, не рвутся, и даже особо не желают успеха, они просто делают, не задумываясь о конечном результате. Они заранее обречены на успех,  у  них работает магия освобожденного,  свободного от  любых мирских зацепок,   желания. Об этом много и давно  пишут, но мало кому из нас удается овладеть этой премудростью.

Мытари… Именно эта когорта людей, трудносчастливых, совсем несчастливых,    становилась всегда возмутителем покоя в мире, тянула всех в перевороты, реформы…сколько примеров тому…

Созидают мир счастливые, умиротворенные, полные покоем и негой жизни люди, рушат – обделенные, мытари.В наше время, когда борьба за свет жизни особенно острая, надо как-то срочно  создать ген счастья  и научиться вживлять  его всем, чтобы уравнять всех участников пробега, имя которому — жизнь.

Ирина Химина

Тихая правда

Тихая правда

Истинное горе — как и истинное раскаяние – всегда негромкое, тихое, затаенное, всегда шепотом или совсем без слов. Безмолвие и обеты молчания – знак полного осознания происшедшего, глубокого проникновения в природу безысходности утраты идеи, человека, иллюзий.

Нет ни капли показушности и артистизма, игры на публику. Когда сознание утраты и готовность принять любую правду, лишь бы это была правда, истина, подходит к нам вплотную, и наша душа понимает и принимает уже все как есть, мы становимся по-особенному тихими, смиренными. Нам уже не хочется кричать, манифестировать, мы отреченно величественны. Речь и темп речи замедляются, слова как-то особенно проговариваются, глаза проясняются, лица расправляются, меняется осанка и походка. С нас как будто слезла лишняя кожа, как надоевшая зимняя одежда.

Даже публичные люди, которым приходится многое делать на камеру, на показ — даже они не могут себе позволить сфальшивить в такой момент. На фальшь и игру нужно время, много внутренних сил, а когда все остро больно – молчат все.

Революции и реформы, с оголтелой оравой своих двигателей всегда многошумны, говорливы, им всем присущ базарный гомон. Финал — всегда трагичен, потому тих.

Скандалы, ссоры и другие виды аффектов — всегда заканчиваются двумя-тремя тихо сказанными словами правды. Уже нет сил, а в ушах — звенящая пустота. Потому — самое важное о прожитом проговаривается людьми при прощании, когда люди принимают трагические решения, расстаются. Последний взгляд, вздох в сторону друг друга, последние слова — вот она истая тихая правда.

Люди признаются себе и другим в провале, ошибках, каются — всегда тихо. В истинном горе люди даже плачут тихо, нет рыданий, заламываний рук, криков… все истинное тихо, как любовь и одиночество.

Иноки, отшельники – уходят от мира, чтобы молчать, потому что сказано было уже все, все сказанное было пустым, слова — остановка, а молчание – путь. Многословье, суета, люди- это аудитория, требует самовыражения. Артистизм в природе человека, потому там, где двое — уже театр, и мы невольно пытаемся играть себя, и потому сразу проигрываем в этой пьесе.

Те, кому удается найти хрупкий баланс между собой и миром, становится плохим актером, прозревшим мудрецом. Исчезает суета… такие люди иначе говорят, смотрят, двигаются. Самые любимые актеры — самые плохие из них, у них все правда, и слова из них льются как оголенное откровение. Они и не играют вовсе, они продавливают слова через сито своей души, очищая написанное автором от лишнего, доштриховывая образ собой.

Те, кому удалось найти этот баланс — коснулись главной роскоши на земле — узнали правду и осмелились жить.

Автор — Химина Ирина

Немного солнца

Немного солнца

Когда-то давно, в глубоком летнем детстве, на даче, я перебирала подшивку журналов «Иностранная литература», которые бережно хранила моя мама, т.к. почитать свободно что-то из нового западного у нас в то время, закрытых и обделенных инокультурой возможности не было, и все передовые читатели выписывали «иностранку».

Мое внимание привлекло удивительно теплое и трепетное название рассказа Франсуазы Саган «Немного солнца в стакане воды». Я тихонько вырвала из журнала весь рассказ, набрала любимых яблок и пошла в лес.

Прошло столько лет, а все еще помню запах страниц этого журнала. Тонкий запах времени, пыли, чего-то далекого и взрослого было во всем этом…некогда белые и сочные листки глянцево молодой бумаги стали отдавать желтинкой, как в самом начале увядания кожа …Они стали шероховатыми, суховатыми, из них ушла наполненность соками ранней жизни, и они как будто боялись каждого лишнего прикосновения к себе…Как хорошо я помню эти минуты. И было уже все равно что будет за этим названием, потому что немного солнца и тепла уже было…

Каждый раз возвращаясь к этому названию, этой фразе, я нахожу ее такой грустной и одинокой, такой неприкаянно бродящей по нашим жизням… Как немного солнца в нас остается со временем, как незаметно постепенно опустошается стакан воды нашей жизни, а на дне лишь льдинки воспоминаний, изредка прокалывающие память насквозь. И кем-то вдруг оброненная фраза, интонация — мгновенно переносят назад, в те времена, когда все еще были живы, а прошлого еще не было….

Вы никогда не замечали, когда перебираешь старые фотографии, настолько старые, что когда их вдруг берешь в руки даже не помнишь когда именно видел их в последний раз, или совершено забыл об их существовании в принципе, увидев мгновение, ухваченное ими, мгновенно, сразу, как в современном кино, которому подвластны любые трюки, воплощение любых фантазий, переносишься в тот момент своей жизни, с его запахами, одеждой, вкусом, мыслями, сразу вспоминаешь всего себя, какими были мысли, руки, ноги, туфли, походка, день, что делал мгновением раньше и секундой позже…все…

Мелодия воспоминаний похожа на звук бьющихся о стекло кусочков льда в стакане, из которого мы пьем, они как-то всегда по-особенному нежно звучат, не замечали? Почти все воспоминания в нашей жизни становятся со временем теплыми, одновременно согревая и обдавая и холодом своей безвозвратности…

Это мелодии выпитого до дна стакана. И если ты пил свой стакан, сидя у большого окна, за которым светило солнце-часть его обязательно застрянет в каждом кубике льда, и останется там навсегда, таять, а ты понимаешь, что много пить было совсем не нужно. Надо было просто ощущать каждый глоток.

Если же пьешь много в ненастную погоду — найти свое солнце просто не возможно. Его там быть не может. Но ты уже в глубоком запое жизни, истерически пытаешься найти свой теплый напиток, и кажется, что нашелся, но тепло его заканчивается быстро, и откуда-то появляется лед… напиток не твой, вкуса нет, а послевкусье остается на годы…Напиток – еще не питье…уже не питье…
Мы все боимся ненастоящего* , а настоящего еще больше…и когда оно подступает — нам уже не хватает солнца, льдинок больше, а солнце в нас уходит за горизонты страха и не всегда ложных убеждений. И мы мечемся, мечемся, топчимся на месте, переступаем с ноги на ногу, судорожно хватаемся и пробуем новые напитки, а они опять остывшие, и постоянно это послевкусье разочарований, как кисловато молодое вино, от которого бродит душа и в голове пустошь, а тепла все нет и нет…

Немного солнца, немного тепла, немного нас, для нас оставшихся со своим солнцем людей… не потому ли мы интуитивно так тянемся к воспоминаниям детства, где кроме солнца ничего не было…
Немного солнца и есть мы… и пока оно играет в нас, мы продолжаем искать, искать то единственное теплое, то первозданное, что до сих пор не нашли, а донышко уже пробивается… и наш стакан наполовину опустошен, но впереди еще целая половина солнца, солнца в стакане чистой воды…

Автор — Химина Ирина

Cказка о саламандре

ОН

Он любил играть в кубики.

Он занимался этим с того дня, когда родители впервые подарили ему набор кубиков — пластиковых, разноцветных и легких. И он забросил всех мишек, погремушки и мячики — он складывал из кубиков ограды, башни и лабиринты.

Когда он немного вырос, кубики стали для него слишком легкими, а сооружения из них — непрочными. Он начал искать что-то более основательное. И когда он обнаружил в чулане коробку старинных деревянных кубиков, хранившихся в память о дедушке, — он испытал то же, что и юный воин, когда ему вручают фамильный меч и щит.

Вот только дедушки уже не было в живых, и некому было посвятить его в кубикостроители. Отец был летчиком, и дома бывал редко. После нескольких попыток приобщить сына к спорту он махнул рукой и оставил его в покое, пообещав себе когда-нибудь взять его с собой на парашютную вышку.

Бабушке тоже было не до кубиков. Ее царством была кухня, и ее пирожкам не было равных ни  в одном из ближних и дальних царств. Порой, глядя на склонившегося над кубиками внука, она вздыхала «Совсем исхудал!» и приносила ему огромное блюдо пирожков, которые он быстро съедал, обдумывая очередную идею лабиринта. Бабушка снова вздыхала, но не обижалась, — она была великодушной царицей.

С мамой было сложнее. В ее царстве хранились разноцветные ткани, пряжа и пуговицы — в ее руках все это превращалось в платья, рубашки, свитера, шапочки — они так же радовали взор, как бабушкины пирожки — вкус. И когда она видела, как ее сын ползает среди кубиков в новой шелковой рубашке, которую она сшила для него в честь ОСОБЕННОГО праздника, и ее локти уже продраны, а воротничок взлохмачен, — она чувствовала боль за своих подданных, с которыми обращаются так жестоко, — ибо она была не только мамой, но и королевой своей разноцветной страны, и ткани были для нее — как живые.

Утешением служила для нее дочь — пока еще принцесса, она уже готовилась к роли королевы танцев. Она занималась в студии и готова была танцевать днем и ночью — с тем же упоением, с каким ее брат складывал кубики. Квартира была явно тесной для нее — порой она сметала на пути и башни брата, и бабушкины подносы с пирожками, заявляя в оправдание,что от них толстеют. Лишь в мамино царство она входила тихо и трепетно — мама шила ей костюмы для танцев, и время примерки было единственным  временем, когда она готова была стоять спокойно.

Став постарше, она решила привести цвет губ, ногтей и волос в соответствие с цветами платья. Больше всего ей шли зеленые, синие и лиловые тона — и бабушка порой нервно вздрагивала, увидев свою внучку с с зелеными губами и ногтями, , цвет которых напоминал о русалках, резвящихся в море при лунном свете. Мама была снисходительней — она знала, что переходный возраст рано или поздно кончается, а хороший вкус — дело наживное.

Можно сказать, что нашему герою повезло — не всем доводиться родиться в королевском семействе. Но он чувствовал себя не слишком счастливым — ему с его кубиками не хватало места, и порой ему казалось, что он лишний. И когда сестра опять смела новой юбкой его любовно построенную башню, он решил перебраться во двор.

Во дворе ему тоже приходилось несладко- другие дети подходили к нему и просили: «Дай поиграть!» — и он чувствовал себя как Артур, у которого кто-то просил Эскалибур, чтобы  разделать им оленью тушу. Вскоре все поняли, что он — жадина и задавака и теперь обращали а него внимание только чтобы подразниться. Но двор был большой, и укромных закоулков там хватало.

И вот как-то раз, когда он, спрятавшись между сараем и зарослями кустов, складывал особенно хитроумную башню, — он почувствовал, что на него кто-то смотрит.
«Почему меня не оставят в покое?» — подумал он. И, словно в ответ на свою мысль, услышал: «Лучше положить этот кубик правее».

«Какой кубик?»- машинально просил он, и девочка, ничуть не похожая на его сестру- на ней были джинсы, футболка и спортивные тапочки — опустилась рядом с ним в траву и показала: «Вот этот. А вон тот — сверху».

Что почувствовал Робинзон, когда встретил Пятницу? Кто знает — тот поймет, кто не знает — тому не объяснить.

Она поняла его замысел. Сразу.

На следующий день она снова пришла, и наблюдала за его работой, иногда высказывая свои соображения — к некоторым он прислушивался, от некоторых отмахивался. Так продолжалось много дней подряд, и он привык, что рядом с ним есть ТА, КТО ПОНИМАЕТ. Иногда она пыталась сама передвинуть кубик, но быстро почувствовала, что ему это не нравится, и стала обходиться словами. И это ему понравилось еще больше.

Вскоре она стала для него чем-то вроде еще одного кубика — но только говорящего. И когда она однажды пришла позже, чем обычно, он слегка раздражено заметил, что она опоздала на два часа. Она ничего не ответила. В этот день она почти не смотрела на кубики и думала о чем-то своем.
На следующий день она не пришла, и еще один день, и еще. Лишь на четвертый день она появилась. И сказала, что пришла попрощаться — они переезжают на другой конец города, у нее очень мало времени, машина вот-вот придет. Нет, искать ее не надо и приходить в гости тоже — она больше не хочет сидеть и наблюдать, как он играет в кубики. Она вообще больше не может их видеть — они все одинаковые, холодные, бесцветные и неживые. «И колючие» — добавила она и быстро отвернулась, а затем, по-прежнему отвернувшись, добавила ненатурально спокойным голосом:»Ну, я пошла. Пока».

Когда она ушла — быстро-быстро, не оборачиваясь — он понял, что в ней было не так: вместо джинсов, футболки и спортивных тапочек на ней было платье и и туфли на высоких каблучках. Наверное, она все-таки была похожа на его сестру — только платье на ней было ярко-красным, и это напоминало не о русалках, а о саламандрах. Так бы сказала мама — когда они с сестрой были маленькими, мама читала им сказки о троллях, гномах и прочих сказочных существах. Он слушал невнимательно — ему это было неинтересно и отнимало время. Но сейчас он почему-то вспомнил про Саламандру, которую можно увидеть в огне, если смотреть туда долго-долго.

Похоже, она была не только саламандрой, но и ведьмой — потому что внезапно кубики стали колючими. Или они всегда немножко кололись, а он этого не замечал? Играть больше не хотелось — наверное, потому, что начал накрапывать дождик. Он собрал кубики в коробку — тщательнее, чем обычно — и пошел домой, твердо решив выбросить из головы и вредную девчонку, и ее дурацкое огненное платье.

Но на следующий день пошел дождь, и никак не мог остановиться. Видимо, слишком много воды накопилось в небесах после долгой засухи. И к своему ужасу, он понял, что его это даже радует — не нужно никуда идти, не нужно строить башен, зная, что никто не скажет: «Поставь этот кубик правее».»Одинаковые, — медленно повторял он. — Неживые». И внезапно он представил себе, как он бросает их в огонь. Дедушка вышел из чулана и одобрительно кивнул: «Хорошее дерево, сухое!» — шагнул в огонь и поманил его: «Иди сюда!» Он сделал шаг — и саламандра протянула к нему ногти цвета платья — они были колючими и пахли чем-то незнакомым и дурманящим. Он услышал издали слово «мандрагора» — прежде, чем его охватило пламя.

* * *

Когда огонь потух, он открыл глаза, чувствуя озноб и слабость. Он не знал, сколько времени он провел с мертвецами и саламандрами — в их мире время текло иначе. Но, взглянув в окно,он увидел, что на черных ветках деревьев лежат первые, робкие пушинки белого снега.

Ему захотелось горячего чаю, и, медленно встав с постели, он отправился на кухню. Бабушки не было — наверное, она ушла в магазин. Никого не было, в квартире было странно и непривычно пусто и тихо. Можно было сколько угодно складывать кубики, но он не мг их найти — наверное, их все-таки спрятали в чулан. Впрочем, он не очень-то искал. Сейчас ему больше всего хотелось согреться.

Сидя на кухне и чувствуя, как с каждым глотком в него проникает тепло — не тот алый огненный жар,а темно-золотистое тепло воды — он заметил кастрюлю с тестом — бабушка приготовилась печь пирожки, а пока оставила тесто всходить. Он смотрел на то, чему вскоре предстояло стать пирожками, и ни с того ни с сего подумал: «А если бы кубики были разными и живыми?»

Откуда взялась эта бредовая мысль? Может быть, тесто показалось ему живым — оно росло и казалось, что оно дышит. Мысленно назвав себя полным идиотом, он подошел к кастрюле, взял кусочек теста и попытался вылепить из него кубик. Ничего не получалось — кубик расползался и терял форму. И тогда он скатал шарик. «Не колючий» -сказал он вслух. Но пока еще бесцветный.

Пробравшись в комнату сестры, он взял у нее несколько бутылочек лака — розовых, зеленых, голубых. Красного он брать не стал.

Нарисовав шарику лицо, он пошел в мамину комнату, взял несколько клубочков шерсти и сделал шарику шевелюру, а заодно и колпак.

С этого момента его заинтересовала лепка. Будучи юношей основательным, он изучил все  свойства соленого теста, глины, пластики и даже искусственного фарфора. Он научился лепить фигурки и даже шить для них одежду. Они были гладкими, округлыми и разнообразными — но пока еще не были живыми.

Тем временем пришла весна. И когда сестра влетела в его комнату и решительно сказала, что родной брат просто обязан пойти с ней на гала-представление в парке и посмотреть, как она будет танцевать что-то совсем особенное — он согласился. Может быть, он надеялся встретить ЕЕ?

Когда они пришли на концерт, он почувствовал: ЕЕ здесь нет. «Все правильно — сказал он вслух. — Они еще пока не живые». Сестра унеслась танцевать свой особенный танец, а он услышал звуки фламенко — они доносились не со сцены, а звучали совсем рядом. Обернувшись, он увидел человека в разноцветной одежде, с седыми волосами и веселыми озорными глазами. Человек одной рукой держал флейту, а другой — маленького гитариста в огромном сомбреро. От его головы, рук и ног тянулись веревочки, и кукловод перебирал их так же изящно и стремительно, как его подопечный — струны своей гитары.

К лету наш герой все знал о марионетках — о пальчиковых, веревочных, наручных, тряпичных, фарфоровых и деревянных. Особенно заинтересовал его театр теней — тени бумажных фигурок ничуть не отличались от теней людей и животных. Он вырезал из бумаги свой профиль, и долго наблюдал в зеркале, как их тени смотрят друг на друга.

Вот теперь пришла пора найти ЕЕ — просто чтобы сказать ей, что она ничего не поняла ни в нем, ни в кубиках. Но где ее искать — он не знал. Только чувствовал, что в этом городе ее уже нет.

И когда отец вернулся домой из рейса, он попросил поднять его в небо, чтобы посмотреть на мир сверху и увидеть ТО САМОЕ МЕСТО.

Отец к этому времени уже не водил авиалайнеры — он стал летчиком у своего друга, который занимался нефтью, или цветными металлами или фондовым рынком, а когда у него выдавался свободный день, летал на сафари или на фьорды, или на коралловые рифы. Банки лихорадило — надвигался кризис, а слишком долго сидеть на земле летчику не следует — и вскоре отец с сыном уже были в воздухе. Мальчик внимательно смотрел вниз на проплывающие города,и ничто не откликалось в нем. И вдруг он увидел башенку — ее форма что-то напоминала ему. И он вспомнил, что именно такую башенку он строил в тот день, когда услышал голос: «Подвинь этот кубик вправо».

И когда он вернулся на землю, он собрал своих марионеток и отправился в город с башенкой. Там он сел на площади, достал своих актеров и начал представление. Люди собирались вокруг и глядели на него — совсем как во дворе,когда он в первый раз вынес туда кубики. И снова они смеялись. Но теперь он смеялся вместе с ними.

ОНА

Ее родители были минималистами.

Они любили чистоту и пустые пространства. Мама была врачом, и ее идеалом была стерильность и белый цвет. Стены в их квартире были белыми, пол – серовато-голубым. Папа был программистом, и ему нравилась эта гамма – наверное, потому, что прекрасно гармонировала с цветом компьютера.
Ей же казалось, что она живет в пустой коробке – холодной, колючей и чужой. В детстве она пыталась рисовать на белой штукатурке, но ей строго-настрого запретили пачкать стены.

Так ей и не удалось сделать дом своим. И она стала мечтать о том, какой дом будет у нее, когда он вырастет, — похожий на сказочный дворец с башнями, витражами и большим, чуть запущенным парком.

Родителям она об этом не рассказывала. Царство отца находилось по ту сторону монитора – там он был правителем, магом и чудотворцем. По эту сторону он чувствовал себя неуютно – люди явно были неправильными, словно в них кто-то запустил вирусы, от которых не было антивирусов. Наверное, с мамой их объединяла именно ненависть к вирусам – мама спасала от них людей, папа – компьютеры.

А она любила лес, в котором никогда не бывала. Наверняка там было много-много вирусов, но это ее почему-то не пугало.

Рядом с их башней из стекла и бетона еще сохранились кое-какие островки, до которых не добиралась модернизация, — старые домики с огромными дворами, в которых еще стояли сараи и буйно рос кустарник. Она облюбовала один из таких дворов – там были укромные уголки, где можно было ходить босиком по земле и прятаться в траве.

Кроме леса, она любила еще и театр. Когда в школе их повели на спектакль в новый экспериментальный театр-студию, она с первой же минут поняла: вот где ее дворец! Режиссер приглашал детей приходить на прослушивание, и ее подруга, неизменная двоечница по математике и отличница по выразительному чтению стихов – немедленно откликнулась и позвала ее с собой. Она пошла просто за компанию – сама мысль о том, чтоб громко выступать перед публикой, бросала ее в дрожь. В ее доме слишком ценили тишину, и она привыкла молчать.

Но, видимо, режиссер что-то увидел в ее глазах и сказал: «Приходи, когда хочешь». И она стала приходить – сначала просто молча сидеть за кулисами, вдыхая их запах, а потом она осмелилась иногда принимать участие в массовке. Незаметно она запомнила множество текстов, и порой шепотом повторяла вслед за ведущими актрисами монолог Джульетты или песенки Алисы.

Она уже собиралась попроситься на роль суфлера – но тут наступила катастрофа.

Спонсор театра в чем-то провинился перед государством – то ли намухлевал с налогами, то ли что-то еще – и его посадили в тюрьму. Он был известным человеком – о нем писали в газетах и рассказывали в школе. Учителя называли его бандитом и мошенником, разворовавшим страну. Они с подругой молчали – их театр заканчивался.

Подруга вскоре после этого перешла в другую школу – с театральной студией и минимумом математики.

А режиссер театра вскоре нашел другого спонсора, и театр начал готовиться к переезду – меценат желал, чтобы подопечные перебрались к нему поближе. Часть реквизита они не стали брать с собой – костюмы и декорации к спектаклям, которые уже сошли с репертуара. Режиссер предложил юным студийцам забрать, кто что захочет.

Она выбрала красное  платье. Оно было похоже на огненный цветок, и в нем она чувствовала себя настоящей принцессой. Заодно она выбрала еще и туфельки, такие же красные и усыпанные драгоценностями, и золотой ободок с красным камнем, похожий на корону.  Дома она спрятала это до тех времен, когда у нее появится дворец. А пока она носила то, что покупали родители, — серо-голубые джинсы и белую футболку.

Театр уехал, и у нее остался только сад. Она приходила туда и забиралась в полуоткрытый сарай – запах дерева напоминал ей о кулисах, и она представляла себе, как сарай превращается во дворец. Наверное, ей следовало бы забрать побольше реквизита  — хотя бы то чудесное кресло, похожее на трон… Но сарай был чужим,  в нем хранились доски и всякий хлам, и трону здесь не было места.

Как-то раз она услышала шорох и поняла, что кто-то еще пришел в это место. Она испугалась: вдруг это хозяева? Осторожно выглянув, она увидела мальчика, сидящего на земле и складывающего  из кубиков  что-то, похожее на башню дворца.

Она тихо вышло из укрытия и приблизилась к нему. Он ее не замечал – увлеченно складывая кубки, он пытался уравновесить левую башню. Она некоторое время стояла рядом с ним, а потом поняла, в чем дело – земля была неровной, и верхний кубик не мог удержаться на наклонной плоскости. И, превозмогая робость,  она сказала: «Подвинь этот кубик правее».

О чем она думала, сидя рядом с ним и наблюдая за строительством? О том, как она расскажет ему о своем дворце, и они будут строить вместе. А когда достроят – она придет туда в своем королевском наряде, таком же ярким, как его разноцветная рубашка – она была удивительно красивой, хоть и была кое-где продрана и испачкана землей. Наверное, у него их много, и это одна и самых простых и будничных. Что же он наденет, когда дворец будет готов?

Но дни шли за днями, а он не позволял ей прикасаться к кубикам. Он терпел ее присутствие – и только. Так же вел себя отец, когда она заходила к нему в его компьютерное царство – она должна была сидеть тихо и ничего не трогать.

И когда лето подошло к концу, она поняла, что в ней просыпается что-то неведомое прежде и страшное. Такое было с ней лишь один раз – она разбила коленку и прибежала к отцу. Не отрываясь от монитора, он бросил: «Подожди, скоро мама придет и перевяжет». Тогда ей захотелось взять палку и ударить по экрану изо всех сил. И сейчас ей все чаще хотелось того же – ударом ноги разрушить дворец, в котором ей не было места.

Это испугало ее, и она решила, что больше не придет. Но уйдет она как принцесса – в красном платье и драгоценных туфельках. Лишь корону она сохранит до лучших времен.

Но увы – кажется, он даже не заметил ее королевского величия. Во всяком случае, он ничего не сказал. Она соврала ему, что уезжает, и ушла не оглядываясь, чтобы он не увидел, как она плачет.

Три дня она сидела дома. А потом, ругая себя за слабость, почувствовала, что ноги снова несут ее туда. «Я иду не к нему, — твердила она, — а в СВОЕ место. Это и мое место, а не только его». Шел дождь, но она его не замечала. Когда она пришла, сарай стоял на месте, а ЕГО не было. Она вздохнула и почувствовала одновременно тоску и облегчение. «И правильно, — сказала она. – Нечего ему тут делать, рядом с моим дворцом».

Ей стало холодно, и она уже собралась уходить. Но тут она заметила, что в кустах притаился дрожащий щенок – видимо, он заблудился и не мог найти дорогу домой. Она подошла к нему, и он с жалобным визгом начал тереться об нее. «Подожди, — сказала она, — сейчас мы согреемся». Домой идти не хотелось, и они со щенком сбегали к ближайшему ларьку и купили спички. А затем она достала из сарая доски – чужие доски! – и развела костер. Сидя рядом со щенком возле огня, она подумала, что для первого раза у нее получилось неплохо.

Когда они вернулись домой, она заявила с порога неизвестно откуда взявшимся громким голосом: «Он будет жить здесь!» Она ждала слов о грязи, но вместо этого мама сказала то, что было гораздо страшнее: «Он в ошейнике. Значит, он домашний, и хозяева его ищут. Его нужно вернуть».

Она расклеила объявления на окрестных столбах. Но никто не откликнулся – лил дождь и смывал их. А через неделю папа сообщил, что подписал контракт с какой-то серьезной фирмой, и теперь они переедут в небольшой городок, построенный специально для ученых, — там они будут жить в коттедже среди соснового леса, а платить ему будут в три раза больше, чем сейчас.

Наверное, она и вправду была ведьмой,  только по неопытности слегка переборщила – они переезжали не на другой конец города, а на другой конец страны.

Щенок отправился с ними – в коттедже для него было достаточно места. А в новой школе она сразу же записалась в туристскую секцию, и на следующее лето вместе с одноклассниками и подросшим псом отправились в поход по окрестным лесам.

Когда после первого дня перехода они поставили палатки и расположились вокруг костра, инструктор достал гитару и начал петь. Некоторые песни ей были знакомы — она слышала их в театре. И она начала подпевать — сначала шепотом, а потом и громче, вместе с остальными. И она сама не заметила, как ее голос вырос, расширился и заполнил все пространство, то сплетаясь с голосом певца, то отходя от него на точно рассчитанное расстояние — не слишком близко, не слишком далеко, словно в изящном и замысловатом рисунке танца. И постепенно все затихли, слушая этот танец голосов. И когда песня закончилась, ей сказали, что она классно поет, и попросили еще. И здесь, в лесу, глядя в огонь, она запела то, что когда-то повторяла шепотом вслед за подругой:
«Ты — как отзвук забытого гимна
В моей черной и дикой судьбе…»

Мелодия словно рождалась сама — простая и незамысловатая, она послушно следовала за словами, словно лодка по бурной и глубокой реке — такой, вдоль которой они шли весь день.

К концу похода она освоила целых семь аккордов — немного, но их было достаточно, чтобы держать ритм, не давая лодке сойти с курса. Позже этот бесхитростный и прочный ствол оброс многочисленными ветвями из флажолетов, мелиссов, глиссандо и тремоло, а классические аккорды легко и непринужденно сменялись джазовыми, превращая скольжение лодки во что-то наподобие балета на воде.

Из красного платья она уже выросла, да и цвет стал ее раздражать. Теперь она выступала в платье, переливающимся темным золотом и старинным вином. И оказалось, что корона шла к нему гораздо больше -камень словно ждал именно такого оттенка, чтобы засиять своим истинным цветом.

Родители постепенно свыклись с мыслью о том, что их дочь — восходящая звезда. Отец даже предложил ей создать собственную страницу в интернете и выкладывать туда свои песни. Она согласилась, и для начала решила посмотреть, как выглядят другие похожие страницы. И, блуждая по бескрайним просторам сети, она увидела объявление, что в городе Р. скоро состоится фестиваль искусств с карнавалом и фестивалем театров. В списке участников был и ЕЕ театр — видимо, новый спонсор был осторожнее и не позволял себе рискованных игр с властями. А на фотографии города она увидела замок, и его башни что-то ей напомнили. Она сидела и вспоминала, где она раньше могла видеть эту башню, и вдруг услышала свой голос: «Поставь этот кубик правее». И внезапно ее грудь сдавило, а сердце словно укололо тупой, но все еще острой иглой. Добавив страницу в закладки, она быстро встала из-за компьютера, взяла гитару и ушла в лес. Там, сидя у костра и перебирая струны, она позволила этой игле петь — сначала тихо, а потом все громче. В ее песне было и то давнее лето, проведенное между сараем и башней, и огненное платье, которое ОН так и не заметил, и дрожащий щенок под мокрым кустом, и первый огонь, который она зажгла, чтобы согреться под бесконечным промозглым дождем. Игла пела все громче, превращаясь в копье, жезл, дерево, на нем расцветали и опадали золотые цветы, и наконец они слились в драгоценный искрящийся кристалл, в котором она увидела то, чего пока не могла понять, и о чем еще не могла спеть. И когда она вернулась домой, она сложила в сумку свое злато-винное платье и корону, взяла гитару и отправилась в аэропорт.

КАРНАВАЛ

Казалось, весь город был охвачен веселым карнавальным безумием — даже старики достали из запыленных сундуков наряды своей юности, а коляски младенцев были украшены гирляндами,лентами и воздушными шарами. Всюду звучала музыка, такая заразительная, что прохожие пускались в пляс, забыв про дела. Впрочем, кажется, в эти дни карнавал стал единственным делом. Ходили слухи, что спонсор этого грандиозного шоу бродит по улицам переодетый, наподобие Гаруна аль-Рашида. И это придавало действу дополнительную загадочность и шарм.

Она потанцевала вместе со средневековыми монахами и выпила вина, с улыбкой поданного eй звездочетом в остроконечном колпаке. Но она не забывала про свою главную цель — найти башню.

Это, впрочем, оказалось несложно — замок стоял на холме, и его было видно отовсюду. На площади возле замка среди продавцов подогретого вина, украшений и бесчисленных сувениров расположились художники и музыканты. Бродя между ними, она пыталась услышать звук ТОЙ, еще неведомой песни. «Холодно,холодно, теплее» — шептала она. И тогда она услышала звуки фламенко. Они чем-то отличались от прочих — прислушавшись, она обнаружила в них что-то ненатуральное, что-то механическое, хоть и радостное. Пожав плечами, она подумала: «запись» — и уже собралась уходить, чтобы купить глинтвейна с немыслимо пахнущим рогаликом — как вдруг почувствовала: горячо.

Приблизившись к источнику звука, она увидела маленького гитариста на ниточках, и с улыбкой подумала о своем поспешном суждении: его автор создал подлинный шедевр, перед которым меркла бесхитростная синтетическая музыка. а когда рядом с ним оказалась томная испанка в кружевной мантилье, обмахивающаяся веером, она и вовсе остолбенела от восхищения. Ей захотелось увидеть создателя этого чуда. Она подняла глаза — и замерла. Он сидел на земле, только вместо травы у него был пестрый коврик.

«Этого не может быть» — пронеслось у нее в голове. Но в груди становилось все жарче, и бывшая игла, ставшая кристаллом, разгоралась немыслимым светом. «Спокойнее,- подмигнул кристалл, — только не спугни». И, некоторое время постояв молча, она  начала подпевать, вторя мелодии фламенко, — сначала тихонько, а потом постепенно все громче.

Он ее услышал и тоже поднял глаза. Она допела песню и замолчала. Он встал, и некоторое время смотрел на нее. Тысячу раз произнесенная мысленно фраза: «Теперь мои кубики разные и живые» — куда-то спряталась. Наверное, перебежала к ней, потому что она наконец спросила:
— Теперь ты играешь в такие кубики?
— Да, — ответил он, радуясь, что она сказала за него,- теперь я играю в такие кубики. Кажется, они будут получше прежних.
Дети, собравшиеся на представление, недовольно зашумели. Он оглянулся на них и виновато произнес:
— Пожалуйста, не уходи. Мне надо очень много тебе сказать. Но сначала я должен закончить спектакль, иначе дети будут сердиться.
— Кажется, в этом городе нет никого, кроме детей, — весело откликнулась она.- И сердить их уж точно не стоит. Сегодня они получат кое-что сверх программы.Твоей красавице явно не хватает голоса.
И когда она произнесла это, она почувствовала, чего все это время не хватало ей самой, — того, что она так и не посмела взять в ЕЕ театре. И когда началась песня, ее пела уже не она, а гордая красавица в мантилье, с веером и розой. ей захотелось спрятаться за ширму, чтобы зрители видели лишь ту, в кого она перевоплотилась,- но ширмы не было. Пока еще не было, и она стояла у всех на виду, словно царевна-лягушка, у которой преждевременно сожгли шкурку. Странное ощущение — ни в лесу, не на сцене она такого не чувствовала. Но теперь рождалось что-то новое, и оно требовало занавеса, уединения и тайны.

Когда спектакль был сыгран, и актеры собраны, они пошли к нему, в маленький домик — уже не сарай, еще не дворец. Они шли молча, а когда оказались внутри, он спросил то, что хотел спросить на самом деле:
— Ты можешь меня простить?
— Тебе не за что просить прощения, — мгновенно откликнулась она.- Это были твои кубики. Теперь, когда у меня есть свои, я тебя очень хорошо понимаю.
— Мои кубики были безголосыми, — медленно проговорил он.- Я этого раньше не понимал, сегодня понял.
— Теперь у них будет голос,- пообещала она. — Может быть, даже слишком громкий.

На следующий день он наконец закончил куклу, которая никак ему не давалась — танцующую женщину на морской глади.

А вечером они пошли в ЕЕ театр, и она спросила режиссера, не найдется ли у них снова лишнего реквизита для двух бедных артистов, начинающих свою карьеру с нуля.

А через месяц в городе открылся театр марионеток. У него еще не было названия, но над входом красовался разноцветный кристалл, в котором можно было разглядеть множество кубиков. А в самом сердце кристалла жила саламандра.

Автор — Алина Даниэль

Бутылки

Бутылки

Никто до сих пор не знает о том, насколько связана человеческая жизнь с теми духами, которые содержатся в винных бутылках. А между тем, закупоривают их и хранят в погребах вовсе не ради изысканного вкуса — это уже случается само собой, как следствие. Главное — не выпустить того духа, который в этой бутылке хранится, раньше времени. Именно ради этого бутылку закупоривают пробкой, заливают сургучом и кладут в погреб, записав предварительно нужную дату. Это сейчас люди думают, что винные бутылки предназначены для хранения вин, то есть для услаждения вкуса и ради веселья. А задумывался ли кто-нибудь над тем, почему вино туманит мозги и заставляет человека то хохотать безо всякого повода, то рыдать горькими слезами? Все дело-то как раз в том самом духе, который хранился в этой бутылке. Ведь откупоривая очередную бутылку, никогда невозможно знать, что за дух из нее выскочит. Раньше существовали тайные манускрипты со сложными таблицами, наподобие астрологических, и по ним можно было вычислить почти все характеристики духа, зная когда и где данная бутылка была закупорена. Тогда духа специально приваживали особыми обрядами и песнопениями, чтобы заманить его в бутылку, перед тем как ее закупорить. Теперь же духи разбредаются по бутылкам совершенно самостоятельно, кому в какую вздумается. Так вот надоест духу ошиваться по белу свету — он и заберется в первую же попавшуюся ему бутыль… Но и это еще не все.

Дело все в том, что в некоторых бутылках хранятся не просто духи — лесные, например, морские или воздушные. Бывает, что в бутылке с вином хранится человеческий дух. Тогда этот самый человек, сам того не подозревая, становится заложником винной бутылки. Живет себе такой человек, скажем, в Лос-Анджелесе, или в Мадриде, или, например, в Урюпинске, ни о чем не догадывается. Потом, вдруг, этот человек умирает. Причина, на первый взгляд, может быть самая обычная — кто заболел чем-нибудь неизлечимым, кому кирпич на голову упал… Но на самом-то деле умирает он вовсе не от болезни и не от кирпича. Просто в это самое время какой-то другой человек, в совершенно другом месте откупорил бутылку с его духом, чтобы выпить вина в хорошей компании. Они будут сидеть себе и пить вино, из которого только что вылетел чей-то дух, даже и не догадываясь о том, что косвенным образом причастны к чьей-то смерти. Но мало ли человек за свою жизнь совершает поступков, за которые никогда не в силах будет ответить из-за своего неведения…

Бывают, правда, некоторые исключительные случаи. Иногда случается человеку откупорить бутылку со своим собственным духом — тогда он зримо для всех умирает, но на самом деле тут же перевоплощается в другую форму и начинает существовать в другом измерении. Иногда даже дух использует его старое тело как материал для создания нового — тогда человек просто исчезает, будто его и не было. Но это происходит только тогда, когда на человека в этот момент никто не смотрит — иначе духу бывает трудно противостоять чужому представлению о прежнем теле и он оставляет его лежать бездыханным, не препятствуя свершению всего последующего.

В старые времена были некоторые маги, которые специально готовили себя всю жизнь к такому переходу. Для этого магу было необходимо заключить союз с каким-нибудь другим магом. Они заманивали духи друг друга в бутылки с вином, закупоривали их и прятали на хранение в особое место. Потом каждый из них отправлялся в путешествие — каждый в свое, а через условленное количество лет они встречались, уходили в горы и уединялись каждый в своей пещере, чтобы очиститься и подготовиться к ритуалу перехода. Уже после этого, когда каждый из них свершал все необходимые ритуалы, они снова встречались — в последний раз в этом измерении — и выходили на открытую горную площадку, достаточно высоко для того, чтобы никто их не потревожил. Там они обменивались бутылками и каждый из них выпускал своего собственного духа, после чего они тут же исчезали из виду и никто больше не мог их найти — ни живыми, ни мертвыми…

Теперь же такое если и происходит, то очень редко и совершенно случайно.

Вообще таких людей, чьи духи хранятся в винных бутылках можно при желании распознать. Они обычно никуда не спешат, всегда задумчивы и несколько рассеянны. Но их можно спутать и с теми, чей дух поселился на какой-нибудь далекой звезде — и те, и другие бывают склонны к лирике, любят читать стихи и очень подвержены влиянию Луны и планет. Но самые несчастные — это те, чей дух самопроизвольно поселился в другом измерении. Такие люди становятся душевнобольными, потому что их тело существует в одном измерении, а дух — в другом, их поступки задаются совсем другими законами и никак не согласуются с тем миром, где находится их тело. Так и мучаются они, пока их тело не перестанет существовать. Преуспевают больше всего те люди, чей дух селится в какой-нибудь стихии. Например, поселится дух в каком-нибудь дереве — человек становится лесным промышленником. Поселится чей-нибудь дух в денежной купюре — человек банкиром становится… Ну и так далее. А те, чей дух в бутылке хранится, часто много пьют — будто все пытаются ту самую свою бутылку найти, чтобы со своим духом соединиться. Но ведь бутылок гораздо больше, чем человеческого времени и это редко кому удается.

Но весь смысл не только в том, чтобы найти бутылку со своим духом и ее откупорить. Нужно еще подготовиться к переходу соответствующим образом. Ведь дух после смерти тела обычно некоторый срок ждет своей очереди, прежде чем снова обрести жизнь в каком-нибудь другом измерении. А весь этот обряд прижизненного соединения с собственным духом для того и нужен, чтобы избежать ожидания.

Автор — Светлана Маслова

Торт

Торт

Профессор раз на юбилей
Решил порадовать друзей,
И с кулинарной толстой книжкой
Бежит на кухню он вприпрыжку.

И вот уже он месит тесто,
В духовке приготовил место,
А сверху будет сладкий крем:
По вкусу торт придётся всем!

В углу стоял большой мешок,
В котором белый порошок.
Кладёт он в торт его без страха,
Ежу понятно — это сахар.

На стол он торт несёт скорей,
Уже ведь гости у дверей.
«Какой чудесный натюрморт,
Какой, должно быть, вкусный торт!»
Но что-то гости не едят
И недовольные сидят.

«Ошибка в чём моя, друзья?
Всё по рецепту делал я!
Но вышло так, что торт слоёный
Совсем не сладкий, а солёный!»

Ты хочешь знать ответ? Изволь:
В мешке не сахар был, а соль!

Автор — Александр Монвиж-Монтвид (Белогоров)

Дорога в школу

Дорога в школу

В школу я люблю из дома
Чуть пораньше выходить.
Знает каждый мой знакомый:
Очень не люблю спешить!

Но всё время происходит
(Как — понять я не могу!),
Время быстро так проходит,
Что до школы я бегу.

Вот сегодня с чёрной кошкой
Повстречался на пути.
Нагло перешла дорожку,
Не давая мне пройти.

Что тут делать оставалось?
Мне пришлось идти в обход.
Чтоб не опоздать, мне малость
Побежать пришлось вперёд!

А вчера такой забавный
Повстречался мне щенок,
Он с такой был мордой славной!..
Не погладить я не мог.

А щенок вдруг рассердился.
Я — бежать во весь опор.
Быстро в школе очутился,
Собственный побив рекорд!

А недавно я на стройку
Засмотрелся на пути…
Времени потратил столько,
Что не успевал дойти!..

Интересного так много
Я встречаю каждый раз,
Что бегу я полдороги,
Чтоб успеть к уроку в класс.

Может, мне ещё пораньше
Надо дом свой покидать?
Эх, боюсь я, что и дальше
Буду каждый день бежать!

Автор — Александр Монвиж-Монтвид (Белогоров)

Небесный зоопарк

Небесный зоопарк

Коль не спится ясной ночью,
Тишина кругом и мрак,
Может видеть, кто захочет,
Настоящий зоопарк.

Никуда ходить не надо:
Посмотри в окно скорей!
Кто умеет — острым взглядом
Видит множество зверей.

Двух медведиц для начала
Очертанья разглядев,
Ты найдёшь зверей немало:
Бродят там и пёс, и лев,

Вот телец бредёт устало,
Рак всё пятится назад,
Скорпион с опасным жалом,
Рыбы чешуёй блестят…

И, скажу я вам, ребята,
В зоопарке чудном том
Есть из мифов конь крылатый
И всамделишний дракон!

Ты узнать, наверно, хочешь —
Или догадался так? —
Почему лишь ясной ночью
Виден этот зоопарк?

Автор — Александр Монвиж-Монтвид (Белогоров)

Мой стиль плавания

Мой стиль плавания

В плаванье немало стилей,
Как известно, может быть.
Надо, чтобы все решили,
Как дистанцию проплыть.

Всех быстрей, конечно, вольный
(По другому — это кролль).
Быстро им плывёшь, довольный,
Как какой-нибудь король!

Как же выглядит красиво
Плавать стилем баттерфляй!
Словно бабочка, игриво
Над волной легко порхай!

Попотеть, конечно, нужно,
Чтобы плавать стилем брасс.
Поплывёшь им, как лягушка,
Ощущенья — просто класс!

А ещё, ребята, можно
Просто плавать на спине.
Если будешь осторожным,
Не окажешься на дне!

Но пока я, как мечтаю,
Не освоил кролль и брасс,
Стилям всем предпочитаю
Просто надувной матрас!

Автор — Александр Монвиж-Монтвид (Белогоров)