Недобред

Недобред

серо-пряный город странный
дышит пылью стен
за тоской полустеклянной
разбросался тлен

ветер сонный полумертвый
задувает вход
что за знак тут полустертый? —
пепел разберет

чьи-то тени полуходят
в шепоте страниц
флюгер скрипло что-то ловит
в точках без границ

мутный город хлипко дышит
с небом в унисон
что-то эти стены слышат:
небыль, хриплость, сон?

тиком-таком что-то бьется
в тишине шкафов
чихом числа отзовутся
от лица часов

гарью и необитайной
пахнет недобред
ветер пламенностью крайней
недообогрет

прахом воет ветер сонный
на худой конец
одичавший и голодный
горький пепел ест

Автор — Татьяна Семенова

Судьбокресток

Судьбокресток

ты здесь один.
веришь?
просто глаза
врут.
просто шалят
нервы,
просто попал
в круг.
просто не тот
ветер
тени смешит
здесь.
просто не тот
вечер,
жестов не тех
смесь.

просто опять
странно.
словно не тот
ты.
зыбкой судьбой
пьяный,
с мыслей сдувай
пыль.
просто смирись
с этим:
реку нельзя
вспять,
просто нельзя
светом,
счастьем для всех
стать.

снова один.
тихо.
на судьбокрестке —
снег.
просто дыши
мифом.
просто смотри
вверх.
это не ты,
корчась,
перегоришь
в тлен.
так что смотри
молча
на мешанину
сцен.

Автор — Татьяна Семенова

колыбельная

Колыбельная

прихожу к тебе, прикасаюсь к двери, вспоминаю, что где-то забыл ключи,
остается только считать ступени, беспокойно слушать, как дом молчит.
он такой огромный, как чудо-юдо, но, конечно, маленький с высоты.
у него в утробе разгар июля: переменный ветер, тепло и ты.
у тебя в квартире часы на полке, темнота в углах и спокойный сон,
я сижу снаружи и представляю, как тебя унес золотой песок,
как большие рыбы с глазами моря говорят с тобой о великом дне,
как твое дыханье, теченью вторя, чуть колышет отблески в тишине.
ты лежишь внутри, в эпицентре мира, дальше всех на несколько тысяч лье,
у тебя цвета и душа глубинней, у меня — подъезд и ветра сильней.
безгранично тихо, зима в миноре, неземных низов достигает снег,
проникая в сон, он стремится к морю, поглощая звук, размывая след.
это самый дальний на свете полюс, это дом на самом краю земли,
у меня в глазах твой зеленый голос, и к тебе спускаются корабли.

Автор — Татьяна Семенова

чертово колесо

Чертово колесо

[предчувствие]

какая по счету миля неделя город
зеваешь и куришь считаешь ворон столбы
один
восемь девять
семнадцать
сорок
как вдруг
на сорок втором
становится страшно

[колыбельная]

— смотри, внученька, кружева падают, падают,
на притихших дорожках снег хрустит…
вот закроешь глаза — и услышишь пение ангелов…
спи, милая.
крепко спи.

[катастрофа]

каменеешь
будто
тысячу лет спустя
проснулся в ромашковом поле
переполненном
безнадежным ветром
один на один
с мыслью
да ведь это—

[perpetuum]

когда кто-то за небом катает хрустальный шар —
начинается снег.
и покуда он катится-кружится-падает-падает,
снеговик продолжает стоять, думая об огне
в этом доме с трубой, камином, резными ставнями…
что с ним будет, когда разобьется стеклянный шар,
или кончатся блестки на дне, или дети
уйдут спать?
здесь об этом не принято вслух.
главное —
чтобы продолжалось падение.

[perpetuum]

оно продолжает вращение
тихо скрипя
бумагой потертых открыток и старых фото
передает круги по на наследству
покуда кто-то
догадывается про детей

[чертово колесо]

и тогда
живыми останутся дети
чтобы встать в полный рост из руин
и идти на свет
чтобы кожей почуять восторг
ужас
ветер
что толкается в спину
стремясь
к колесу
как и все

и тогда
на самом краю мира
дети будут смотреть
прикрывая глаза рукой
на горящий символ веселья
силы и неба
безграничия жизни
на этот последний холм
чертова колеса
ставший могильным

Автор — Татьяна Семенова

гроза

Гроза

Ты кошмарный ребенок, не допив свой чай, убегал из дома, залезал на самое огромное дерево это города. Забирался на самый верх, закрывал глаза и думал, что ты великан с крыльями, почти птица, и что если б не провода над дорогами, получилось бы улететь насовсем. Не может не получиться.

Этой ночью была гроза, а мне снилась авиакатастрофа, огромное поле высокой травы и маленький дирижабль, потом огромный белый простор, глубокий и вязкий, самолет в небе спокойно плавал, парил, петлял, вырезал фигуры высшего пилотажа. Утром ветер вломился в окно и принес самолетик, тот самый, над полем, измятый, безнадежно бумажный.

Я не вписываюсь в твой контекст, как ни крутись и крыльями ни маши. Тебя с каждым словом уносит все дальше, по ту сторону моих смыслов, на красный тон светофора, ничью, по другую сторону потока машин. А я над полем тебя ищу, как уставшая птица заигрываю с высотой, упрашиваю к тебе слетать, задыхаюсь, ветер несет все дальше мои слова, между нами такие дали, что мое «постой» разорвет не пространство между нами, а мою гортань. Вглядываюсь туда, в твою запредельную даль, но в высокой траве попробуй тебя различи, с такой неземной высоты ничего не могу разобрать, а ты где-то там лежишь, смотришь в небо на маленький самолет, улыбаешься и молчишь. Я почти ощущаю твои глаза, кажется, что вот она — ты. Смотри, знаки тебе показываю, почти к тебе прикасаясь, почти что близкий… Ты лежишь в траве и протягиваешь руки, теперь ты видишь меня до смешного низким, просто весь помещаюсь у тебя в горсти,  а твои руки больше неба могут схватить, чем мои пируэты.  Лежишь, щурясь на тучу, вдыхаешь с солнцем сквозящее лето. Я извиваюсь, лавирую, с упрямым ветром спорю, увертываюсь и хитрю, но все равно теряю контроль, завязываюсь в петлю, и все же не вписываюсь в твое лицо и темп речи, текущие волосы, твое проницательное междустрочье. Закрываешь глаза, и с каждым отдельным дыханием, с каждой секундой невстречи, слышишь небо все больше и громче. А я понимаю, что здесь скоро будет гроза, течение ветра стало глубже, коварнее и сильнее. В моем лобовом стекле от молний стало так много света, что я задыхаюсь, меня разражает гром, я качусь по земле кубарем, гремящим костром, неминуемо догораю. Я все-таки долетел, ты согрета моим теплом, моим искореженным телом, мой влюбленный дым и огонь тебя укрывают…

У меня в голове бабочки и порывы ветра, я теряюсь в твоей высоте, запрокинув голову, за тобой наблюдаю: как летишь, расплескав свой свет, вырисовываешь пируэты — и не видишь меня, и не слышишь, как густая трава прорастает у меня под ногами.

Автор — Татьяна Семенова

полковнику никто не пишет

Полковнику никто не пишет

Уже несколько дюжин лет не меняется ветер  —
это стороны света сошлись в одну жалкую точку.
Под матрасом не несколько песо, а память о смерти.
Мне, наверное, больше не стоит ходить на почту.

Уже несколько дюжин лет в нас стреляет октябрь.
Мы сегодня на ужин доели остатки надежды
и смотрели, как листья к холодной земле тянет,
и как темную комнату тени дождя режут.

Эти несколько дюжин лет превратились в столетья
с тишиной в голове.. тишиной и отсутствием лишних.
Уже несколько сотен лет не меняется ветер.
Доживаем последний октябрь. Никто не пишет

Автор — Татьяна Семенова

король

Король

мой мудрый король, надвигается катастрофа.
об этом уже судачат в трактирах и на балконах.
ветер идет в крещендо, даже бесстрастный воздух
вдруг заметался в прощании с любимой эпохой
каминов, тупых углов, зонтов и смешливой тайны.
мой король, конец золотой эпохи,
следуя логике чувств, выпадает
из ножен на осень.

мой бедный король, предчувствие переворота
уже обладает признаками необратимого
распада. глаза твоих верных придворных
пожелтели, шаги измельчали, картина
с твоим портретом стала гротескно контрастной
пощечиной крепким стенам, готовым упасть от страха
и осени в навсегда.

мой храбрый король, кошки со злыми когтями
уснули на медной душе. только в ржавых клетках
львы соскребают с пола остатки веры
в завтра и счастье, виляя хвостами.
мы же с тобой, по сути, бессмертны
и, как четырехлистный клевер,
бесстыдно удачливы,
посему — не будем прощаться.

мой нищий король, если удастся,
мы упраздним категорию времени —
как водится, на самых последних
минутах и слоновых камнях погибшего царства.
в конце концов, история побежденных
окажется легендарной,
воспетой вне следствий и граней пространства
страха.

Автор — Татьяна Семенова

море

Море

За одеялом листья смешались с землей и грязью, а тучи меняют сущность и выпадает снег, и чай дополняют камни и мысли о монохромном, и завтра не понедельник, и дело опять к зиме — а значит, длиннее темень, и сны все теплей и глубже, и если искать себя, то, конечно, на самом дне.

За одеялом птицы летят, пробираясь к югу, буднично гремит троллейбус, привязанный к проводам, и нагло мерцают окна, а сверху большие звезды легко и спокойно светят растерянным городам — и окна смущено гаснут. Здесь, лежа в вечернем шуме, представь, как, швыряя тени, проносятся поезда.

За одеялом пусто, лишь смутно шумят деревья, как будто напоминают: ну вот и настал предел, ну вот и настало море, закроешь глаза — увидишь, что море укрыло небо, что море везде, везде, не вырваться, не проснуться, теперь остается только смотреть на чудные блики, дышать в ледяной воде.

За одеялом осень прикинулась межсезоньем и ветер пронзительно темный старается влезть под шарф и глубже — почти под сердце, и глубже — в тот самый нутрь, где быстро летят вокзалы и все замедляет шаг — и будто бы замирает: на площади, как в пустыне, так тихо и так безлюдно, что сердце стучит в ушах.

Автор — Татьяна Семенова

одиночество

Одиночество

Одиночество — это когда за окном началась война,
а здесь на столе остывает несладкий кофе,
и книга открыта на пятой главе, и в соседней комнате спит она,
и всё, не считая окна, не так уж плохо.

Одиночество — это когда за белой стеной ураган, а ты
так мечтал побывать в войне и вернуться после.
Но после не будет кофе, ее, и в соседней комнате ждут беды.
Теперь, с белой чашкой в руке, ты совсем взрослый.

Одиночество — это когда за окном началась война,
а здесь черный кофе, в бумагах растёт прибыль,
и книга открыта на пятой главе, и в соседней комнате ждет она.
Тебе, посмотрев в окно, надо делать выбор.

Автор — Татьяна Семенова

фокусник

фокусник

Самый добрый на свете волшебник — дурак и выдумщик,
Уверяющий всех, что чудо выскочит с щелчком пальцев.
И когда его руки пытаются что-то живое вытащить,
Он фальшиво смеется и хочет нервно оправить лацканы.

Самый добрый на свете волшебник — дурак очарованный,
Свято верящий в то, что найдет Эльдорадо, сверяясь с картой.
Из своих рукавов он швыряет задаром игральные карты-тропы
И безумно гордится и хочет по-детски от счастья плакать.

Самый добрый на свете волшебник — пижон и фокусник,
Из породы, где модно носить голубей в дырявых карманах,
Модно черпать из воздуха с дрожью литавров монетки горстью
И вдыхать резкий запах цветов, сорванных с ярких тряпок.

Но представь, что дурак и обманщик, обычный фокусник,
Пряча в лампы глаза и кривляя руки в перчатках-клочьях,
В своей нежно любимой торжественной шляпе с кроликом
Уходит один в Эльдорадо, в горизонте поставив точку.

Автор — Татьяна Семенова